Language:

Статьи и рецензии

…«Три качества в одной»

Интервью Леонида Гвоздева, «Московская Правда». 20 июня 2006.

В России немало хороших пианисток. Еще больше тех, которые считаются хорошими. Что до меня, сильнейшее впечатление производит игра двух — Ольги Керн и Екатерины Мечетиной. По неудивительному совпадению обе — из одного гнезда

Сказав в начале разговора эту заготовленную фразу, внимательно смотрел: не пробежит ли по лицу Екатерины хотя бы тень ревности? Нет, не дождался.

— Да, мы из замечательного гнезда. Ученики Сергея Леонидовича Доренского — это некое особенное братство. И отношения неизменно дружеские, доброжелательные, добрые, почти родственные.

— А не случается ревности? — я все же решился задать вопрос напрямую. — Ведь количество, да и размер успехов одинаковыми не бывают…

— Знаете, Сергей Леонидович не то чтобы не поощряет этого или пресекает. Он просто все делает так, что ничего подобного и не возникает. Поэтому часто на концерте какого-то одного его ученика можно встретить других. У нас это принято, это в порядке вещей. (К слову, мы беседовали в нижнем фойе БЗК, возле гардероба, за час до концерта Дениса Мацуева — Екатерина пришла слушать одного из самых знаменитых «птенцов гнезда».)

Да, я много раз видел это. И то, как они общаются после выступления, как искренне поздравляют. И Доренский пропустит концерт своего ученика в Большом зале консерватории, разве что приболев или если в отъезде. Его могучая фигура возвышается в зале.

— Всегда в шестом ряду, — уточняет Мечетина. — Уверена, он и сегодня будет. Это так важно, что Сергей Леонидович ходит нас слушать!

— Скажите, а ведь он занимается, можно сказать, тонкой шлифовкой. Не играть же учит вас — учит пониманию музыки, так?

— В общем, да, но и играть. Случается, он садится за рояль, показывает что-то — так теперь уже никто не сыграет, не у кого больше увидеть-услышать. Наверное, он последний из той, старой школы. Как правило, его ученики, даже те, у кого давно громкое имя, подготовив новую программу, приходят к Доренскому, чтоб он послушал, подсказал, похвалил, коррективы внес. Почти всегда так.

Я знал, несколько лет назад в программке вычитал: Мечетина училась в консерватории у прекрасного пианиста профессора Владимира Овчинникова, а аспирантуру проходила у Доренского. И думалось, что за этим, как водится, стоит конфликт, о котором очень не хотелось ничего знать. Совсем ничего. Да пусть бы и хотелось — вероятно, все равно не спросил бы. Неожиданно Мечетина сама рассказала. Оказывается, никакого конфликта. Объясняется все просто. Когда Екатерина заканчивала консерваторию, Овчинников по контракту должен был надолго уехать в Японию. Стали говорить об аспирантуре, и он сам посоветовал идти к Доренскому.

— Я позвонила Сергею Леонидовичу, и он согласился меня взять. Говорю: может, мне прийти поиграть? А он отвечает: не нужно, я вас несколько раз слышал. Было так приятно… А вот поверите ли, консерватория далась тяжко

— То есть как это тяжко? — спрашиваю. — С чего бы вдруг?

— До консерватории все у меня было безоблачно. Гастроли, концерты… До тридцати в год. Моя мама преподает фортепиано в «Мерзляковке» — в училище и школе. Папа — виолончелист, он играет в оркестре Павла Когана. Я шла дорогой, которая представлялась единственной и потому естественной. Шла успешно. В ЦМШ все десять лет я занималась у прекрасного педагога Тамары Леонидовны Колосс. Меня замечали. В одиннадцать лет выиграла конкурс Бузони — конечно, замечали. Вот, скажем, в 85-м японцы заключили с консерваторией, точнее, с Центральной музыкальной школой, контракт, по которому они десять лет наблюдали за мной: каждый год ездила в Японию с серией концертов, всякий раз с двумя новыми программами. С двумя! Потом разные фонды, они же главным образом поддерживают совсем юных — до семнадцати, максимум восемнадцати. А когда поступила в консерваторию, стало ясно — детство кончилось. Меня попросту перестали замечать. Понятно, я ведь уже выбыла из числа вундеркиндов — по возрасту. Словно пустота вокруг образовалась. В голову все чаще лезли дурные мысли. Уверенность совсем пропала. Три-четыре года это продолжалось. И тут мне выпал счастливый шанс — Спиваков

Это отдельная замечательная история. Словно сказка или кино. Подробно рассказывать — никакого места в газете не хватит. Поэтому я в нескольких словах изложу. Екатерине позвонили из оркестра Спивакова и спросили, играет ли она Второй концерт Рахманинова. Она ответила: да. А уже через день это «да» следовало подкрепить на репетиции. Дело в том, что Спиваков готовился играть рахманиновский шедевр с Евгением Кисиным, а до того Вторым концертом Владимир Теодорович еще не дирижировал. И ему нужен был, как бы это сказать, спарринг-партнер. Все получилось лучше некуда. В результате Спиваков сыграл Второй концерт с Кисиным, а вскоре — и с Мечетиной.

— Спиваков в меня поверил. Вряд ли кто может представить, до какой степени это было важно для меня. Поверила в себя вновь и я сама.

— А все же не думаю, что все-все дальше оказалось гладким. Взять хотя бы

конкурс имени Петра Ильича

Екатерина Мечетина на конкурсе Чайковского 2002-го не прошла дальше второго тура. Это было несправедливо, а потому вдесятеро обиднее.

— Я с ужасом вспоминаю те дни. И грязные статьи, которые позволяли себе иные дамы, — самую чудовищную бережно храню по сей день. Выходила на сцену с валидолом под языком. — Прочитав сомнение на моем лице, добавила: — Да правда, правда же!

— Но ведь Доренский, я знаю, вас, как и других своих учеников, предупреждал… (Он мне уверенно говорил тогда, что любого его ученика засудят. Так и вышло. Кто не поверил, после убедился. Например, превосходного молодого пианиста Федора Амирова вообще к прослушиванию не допустили!)

— Да, Сергей Леонидович не советовал. Но ведь так хотелось! Что ж, мне это словно прививка была. Болезненная, но полезная.

Впрочем, у Мечетиной и без московского неправосудного состязания послужной конкурсный список на зависть многим и многим. В Цинциннати (США) была седьмая победа. (В перечне лауреатств, добытых учениками Доренского, это — уже во второй сотне. Из его гнезда те еще птенцы!)

— После Цинциннати я подумала, что в конкурсах мне уже участвовать не следует. Но знаете, жизнь иной раз дает возможность реванша. В марте следующего года я буду здесь, в Большом зале, играть Первый концерт Чайковского с Госоркестром. Это и вправду как реванш, верно?

— В марте, — машинально повторил я. — Выходит, у вас все расписано

минимум на год вперед

— Примерно на год, да.

— А всего концертов сколько получается?

— Около семидесяти в год. Завтра вот еду с Стамбул.

— В основном за границей выступаете?

— Как раз нет. Две трети — в России. Чему я очень рада.

— Можете перечислить хотя бы концерты последнего времени?

— Рязань, Воронеж, Саратов, Павловский Посад, Дубна… В Дубне совершенно замечательная публика. Это не только я — все, кто там выступал, отмечают.

— Вас не утомляет большое число переездов? Все-таки, как ни крути, всегда возникают неудобства.

— Нет, не утомляет. Наверное, это потому, что привыкла. Еще с детских лет. И потом, знаете, я уже в раннем возрасте усвоила: переезды — часть работы и жизни концертирующего музыканта. Если хотите, я готовила себя к этому.

— Вы строите свои программы в соответствии со своими предпочтениями?

— Бывает по-разному. Вообще мне очень близка романтическая музыка: Рахманинов, Шопен, импрессионисты…

— Интересно. А я впервые вас услышал, когда вы играли вполне современные сочинения. На юбилейном фестивале Родиона Щедрина четыре года назад. Его прелюдии и фуги, «Частушки» — невероятно сложный технически концерт для фортепиано с оркестром… (В высшей степени лестно отзывался тогда выдающийся композитор об исполнении Екатерины Мечетиной. Кроме всего прочего, отмечал, не переставая удивляться, что она в экстренном порядке подготовила «Частушки» всего за неделю с хвостиком! Но такая реакция бывает, знаете ли, под влиянием сиюминутного впечатления… Однако не так давно, осенью прошлого года, довелось услышать его ответ на вопрос о Мечетиной: Родион Константинович говорил то же и так же, как в 2002-м.)

— Собственно говоря, это был фактически первый опыт. До того, правда, играла Шостаковича, но это с натяжкой можно назвать сегодня современными сочинениями. А теперь для меня это обычно. Вот недавно, например, исполнила совсем новое произведение — Концерт Толиба Шахиди. Впрочем, тут нужна осторожность. Сделать целую программу из современной музыки — публика не пойдет. Разве что на специальном тематическом фестивале. Но понемногу добавлять к классике новые пьесы можно и нужно. Я так и делаю. Обычно это очень сложные в техническом отношении вещи.

Услышав эти слова, который раз невольно посмотрел на ее руки — совсем небольшие кисти

Мне и прежде было непонятно, как с такими кистями Мечетина играет виртуознейшие произведения. Даже думал: может, обман зрения. И было непреодолимое желание подержать ее руки в своих. Поэтому, когда в тот день встретились для интервью, я, зная, что негоже первому протягивать женщине руку, все же сделал это. И — все равно не понимаю!

— Что ж, в конечном счете не пальцами, не руками играем, — перехватив мой взгляд, сказала она. — Вот и у Шопена была маленькая рука…

— А чем же вы играете?

Своей маленькой кистью Екатерина коснулась лба, потом поднесла ее к сердцу.

— Конечно, мне нипочем не удастся в большом зале добиться такого мощного звука, какой будет у пианиста-мужчины. Но я возьму другим.

— Пиано?

— В частности, пиано.

Форте у Мечетиной тоже дай Бог! Но пиано, пианиссимо — совершенно изумительное. Кто знает толк в музыке, понимает, что настоящая музыкальность проявляется именно в тихом, тишайшем звуке.

— Как бережете руки?

— Никак специально не берегу. Конечно, тщательно избегаю всяких колющих и режущих предметов, вообще всего, чем можно пораниться.

Признаться, услышав это, я с некоторым ужасом представил почему-то себе, как Екатерина меняет в дороге колесо у своей машины… И чтобы сменить тему, спросил, какой инструмент она предпочитает. Екатерина ответила:

милее всех — «Ямаха»

— Но почему?!

— В 89-м я выиграла Моцартовский конкурс в Италии. Приз был большой — 25 тысяч долларов. Но с условием — деньги эти потратить на обучение. Понятно, за границей учеба стоит дорого. Но я-то не за границей учусь, а лучшей школы, чем ЦМШ, и представить нельзя…

— Понятно, на мороженое потратить деньги вам бы не дали, верно?

— Ни на мороженое, ни на машину для мамы с папой. Тогда мы предложили — истратить призовые на инструмент. Организаторы подумали немного и согласились. Спустя несколько месяцев малой скоростью прибыл рояль «Ямаха». Уж не знаю, каким маршрутом, но помню, что на ящике стояло: Генуя. Инструмент был, конечно, превосходный, но тугой, как говорится, тяжелый. Вот где моим маленьким кистям пришлось потрудиться! Зато когда я садилась к другому инструменту, появлялась такая легкость… Сейчас моя «Ямаха», конечно, уже «разыгралась». Моими стараниями. Вот отсюда, наверное, мои предпочтения.

Не уверен, что несколькими штрихами мне удалось хотя бы в первом приближении нарисовать портрет Мечетиной. Что ж, тогда вот еще один эпизод, не относящийся к теме

Мы разговаривали, никуда не торопясь. До концерта Мацуева оставалось предостаточно времени, публика, которая к семи вечера до отказа заполнит зал, еще не просачивалась через металлоискатели при входе. Вдруг подошел мужчина лет тридцати. Извинился, что помешал беседе, и спросил: «Не знаете, где-то тут есть большой вентилятор…» Мечетина показала ему. Когда мужчина отошел на несколько шагов, так, что не мог меня слышать, я едко заметил: «Он что, палец в него хочет сунуть?»

Екатерина мягко, но укоризненно улыбнулась: дескать, какой злюка. И тихо произнесла: «Наверное, ему свидание возле вентилятора назначили».

И не первый раз за время беседы подумалось: наверняка хороший человек. Я достаточно пожил, чтобы твердо усвоить: красавица, талант и хороший человек — куда какое редкое сочетание.

Все статьи и рецензии


Статьи и рецензии

Продюсер Табриз Шахиди: концерты, гастроли, презентации, новые имена

Все права защищены и охраняются законом.
© 2006—2017 Е. Мечетина, Империя Музыки.

Дизайн и программное обеспечение — ЭЛКОС


Статистика
  • Rambler's Top100